А знаешь, мы с тобой обязательно встретимся,
Может быть – даже этой зимою – в мае,
И мы как-то сразу случимся в мире и сбудемся,
Когда все англичане вселенной уснут за пятичасовым чаем,
Все саксофонисты планеты сыграют свои простые ноты,
И голые разукрашенные ливнями женщины пролетят над Парижем,
Банкиры в далекой Швейцарии спалят ритуально банкноты,
Я тебе обещаю – с того самого мига мы станем ближе.
И сразу вдарит по Фаренгейту минус двадцать четыре года,
Пустой кинозал на Тверской, и я в чешках скольжу по паркету…
Мы случимся, когда не останется геноцидов народа,
После голода, нищеты, эпидемий – в общем уж после конца планеты.
Мы сложим сердца из старинной киноленты и пленки,
Подвесим пластинки на нитках свисать с потолка и люстры,
И будем рассказывать кому-то как две чудные девчонки
Однажды пустились в Милан – искать джинсы и лик Заратустры.
Мы будем портретами в рамах и даже дождем, размывающим берег,
Фигурками из пластелина и гипса, что ты когда-то лепила,
И отражениями в очках и серых глазах, которые я когда-то любила…
Мы обязательно встретимся…. Ну, неужели ты мне не веришь?

Ты меня уверяешь, что мне надо писать, отдаться этому всецело и безвозвратно,

А я все мямлю, что потеряла слова, мысли, рифмы, да, впрочем, и чувства,

И что мои музы ушли куда-то туда, далеко, кароче, вернулись обратно,

И что я вообще бездарность и уж лучше займусь садоводством и буду сажать капусту,

Но тут понимаю, что капуста вроде не к месту, что скоро зима и ничто уже не цветет.

И мне в общем в ближайшие пять хотелось бы стать невестой, но это уж как повезет…

Ты меня уверяешь, что все еще будет, непременно случится и произойдет со мной,

Я, конечно, тебе улыбаюсь, киваю и возвращаюсь в тот угол жизни, который зовется мечтой.

У меня там, знаете ли, новые обои в цветочек и лампы горят очень ярко во все время суток,

Там нет секса на раз, рваных чулок, мятых лиц и вот этих анти-смешных прибауток,

Которых так много – просто запасы на целые годы – в карманах твоих темно блю джинс,

И мы там каждый вечер пьем джин без тоника, играем на трубе и танцуем твист,

И чтобы ты там не твердила, подружка, такого со мной тут не произойдет ни в жизнь…

Увы… Ты меня уверяешь, что я очень сильная девочка, такие со всем справляются,

Выходят в дамки из пешек, и в общем-то сами всегда всем твердят: «Держись»,

Встречают хороших людей, выходят замуж, рожают детей и в итоге все их мечты сбываются….

Я улыбаюсь, киваю из своего мечтательного угла и думаю о том, что только я и знаю,

Как такие девочки как я умеют преувеличить улыбочку и приуменьшить грусть,

А потом прореветь под одеялом всю ночь – а утром глаза опухшие – ну и пусть,

Ведь можно сказать, что контрольная и  учила слова – благо все знают, что я часто их забываю.

Ты меня уверяешь, что все будет отлично, зовешь то коричной булочкой, то маковым пирожком,

И мне хотелось бы верить тебе, дорогая, но я же знаю, что будет завтра и даже потом…

А ты сидишь у меня на кухне, прихлебываешь чай из чашки с жирафами, потом уходишь домой пешком,

И я оставаясь мыть чашки все думаю, что люблю тебя каким-то очень большущим сердца куском.

Продутые северо-западным рифмы кромсают бумагу на строки,

И если все пять просидеть на скамейке, то можно увидеть пороки,

Плывущие в дыме сигар и под взрывы шампаских бутылок,

И стелется перед тобою как-будто тщеславия замкнутый рынок:

Ампула лицемерия, бутылочка лжи и полкило фальши обыкновенной,

И даже если добавить с кило сливовых пастилок и дынную пудру,

То розово-приторный вкус останется как всегда неизменным,

Склоняя твой ум в размышленьях к сплошному абсурду.

Ни капельки честной любви или хотя бы искренней страсти,

Проверенной временем дружбы, укрывающей тебя от напасти,

Открытой вражды или ненависти дикой – здесь все многолико, 

Намешано, скомкано, пусто, и кажется солнечным бликом

На лунной траве, рассыпанной сенособирающим мистером Богом,

Который, по-моему, забыл, забил на нас всех, уходя понемногу

Куда-то за радугу, к солнцу, к дождю, к небесному царству,

Привыкший давненько к людишечному лицемерию и коварству.

И мы словно овцы, брошенные пастухом, идем по самому краю,

И молимся о спасении душ почему-то лишь когда умираем,

Но знаешь, мистер Бог, просидев пять часов на скамейке и наблюдая,

Я очень прошу тебя вернуться сюда и принести с собой кусочек рая…

В Москве опять ветра и пасмурные будни,
И без тебя моя постель уже привычно холодна...
Я просыпаюсь день за днем и каждым утром
Я понимаю будто снова - нет тебя, одна.
И я как-будто бы живу, верчусь, людей встречаю,
Но сдавливает легкие, когда случайно фоточку глаза
Ми из вереницы снимков извлекают, и я замечаю,
Что по щеке сбегает черной подлой капелькой слеза.
Я все пытаюсь позабыть тебя среди чулок и юбок,
И это так по-женски, глупо, смято и смешно -
Как-будто выуженный крем запихиваю снова в тюбик...

Я тут считала дни, и вышло, что давно
Вся эта чушь про Вас должна бы по канону сдохнуть,
Но ей законы ни к чему - живет себе уныло.
Я промокаю под дождем, не успевая сохнуть,
И, как моя Москва, продута я ветрами и дождлива.

Когда летнее солнце заливает собой смятые простыни,
Когда нежности литрами, кубометрами, долгими верстами,
Когда шторы в спальне из легчайшего белого тюля,
Когда пара расчесок на пространстве одного гарнитура,
Когда утром пораньше - чтоб кофе сварить на две чашки,
Когда нету занятия слаще, чем гладить его рубашки,
Когда фартук на кухне - общий - размера на три побольше,
Когда в пробке стоять вдвоем - как можно дольше,
Когда с работы спешишь, чтоб приготовить к приходу ужин,
Когда учишься вязать шарфы и носки - к зиме от стужи,
Когда начинаешь смотреть в детском мире коляски,
Когда вечерами смотришь дома кино и таешь от ласки,
Когда застаешь в своей ванной им забытые тапочки,
Когда все-все фотографии разложены в файлы и папочки,
Когда встречают с работы и за руку домой по бульварам,
Когда машешь издалека узнаваемым желтым фарам,
Когда засыпаешь с любимым человеком под одним одеялом,
Когда есть кого называть своей мечтой и идеалом,
Когда просто быть - достаточно, просто быть - не мало...

Вот вам женское счастье, простое и без изъянов, в двух словах описала.

Алиса пишет ей:"Прости, что долго не отвечала.
У меня все хорошо, даже лучше чем было тогда...
Вот вчера очередной переезд до утра отмечала,
А неделю назад купила вислоухого шотландского кота.
В Питере снова дожди, и деревья шуршат головами,
Я одета все в тот же оранжевый плащ и малиновый зонт,
Укутываю синеющие длинные пальцы растянутыми рукавами,
Пью Эрл Грей и смотрю вечерами с крыш в горизонт.
Нет, я не пересмотрела свои взгляды и не перестала рисовать.
Да, я иногда снимаю невест, детей и цветную посуду.
По четвергам все также люблю на кухне твист танцевать.
И через неделю в Москве, вероятно, проездом буду,
Так что встретиться можно - да, вообще не вопрос.
В пятницу как раз у Мары концерт в клубе "Икра",
А в субботу чемпионат по скрабблу, хотя папа увез
Мое поле, но, думаю, и на твоем выйдет неплохая игра.
Иринка уехала в Гамбург по вопросам работы...
Сестре и мамуле я все приветы твои передала.
И в этот раз, обещаю, я привезу наконец те шопеновские ноты...
Ну, а в целом, Ларис, как у тебя дела?.."

Алиса проходит по комнате, шалью плечи укутывает,
Гладит кота, идет на кухню заварить крепкий чай,
Садится за монитор, длинные волосы в узел запутывает
И набирает по-буквен-но, несмело, будто бы невзначай:
"Ты прости, что я отвечаю так сухо и скомканно,
Но как я еще могу своей первой любви отвечать?
Я приеду в Москву! Мне бы тебя увидеть только бы!
Обнять бы тебя и в суровые скулы опять целовать, целовать, целовать..."

Алиса вздыхает, выделяет последнее и нажимает delete.
Она точно знает - у питерских девочек из-за московских душа не болит.